Чад и ад на сцене Русского театра Эстонии

Чад и ад на сцене Русского театра Эстонии

8 января 2018 17:14

​Осенью в Русском театре Эстонии состоялась премьера комедии Александра Грибоедова «Горе от ума». Прочтение хрестоматийной пьесы российским режиссером Степаном Пектеевым нетрадиционное, более того, он практически переписал Грибоедова. Так или иначе, молодежь спектаклем заинтересовалась.

Это не первая авангардная постановка «Горя от ума» в Русском театре — была еще одна, в 2008 году (режиссер Ю. Еремин), где Александр Ивашкевич в роли Чацкого выезжал на сцену на мотоцикле. Нынешний Чадский (именно так писал его фамилию сам Грибоедов) прискакал с гор на вороном коне. Идея та же: Чацкий — странник и изгой, один против всех, рокер ли он, революционер ли, будущий декабрист (как писал Ю.Лотман), неудобный человек (как сказал режиссер Степан Пектеев), юродивый, обличающий сумасшедших… сам объявленный сумасшедшим.

Фото: Елена Вильт / Архив Русского театра

Думаю, многие из нас в школе мучились, разучивая монологи из «Горя от ума». Мой одноклассник и вовсе написал бредовое сочинение: «Чацкий — это человек, который сооружает великолепные палаты, чтобы задавать пиры и балы. Он черпает суждения из забытых газет. Его возмущает всякий французик из Бордо. Чацкий выступает против всех русских дворян перед иностранцами путем насилия и низкопоклонства…», и т.д. Учительница зачитала это в классе под общий хохот. Кстати, основные моменты обличительного монолога Чацкого здесь есть. Может быть, неслучайно этот монолог — обличающий современное Грибоедову общество, но последующим поколениям малопонятный — в спектакле почти опущен, разорван на составные части и дополнен репликами, актуальными на сегодняшний день. Таких реплик, прерывающих течение стиха Грибоедова, в спектакле немало: Чацкий говорит, например, про Болотную и Манежную площадь (куда непременно пошел бы, живи он в наши дни), задает вопросы, понятные русскому зрителю Эстонии: о здравоохранении, образовании и ксенофобии, ну, и без «времен покоренья Крыма» не обошлось… В спектакле, который шел 5 января, исполнитель главной роли Александр Кучмезов добавил даже реплику о том, что в новогоднюю ночь гимн Эстонии сыграть забыли (намекая на недавний ажиотаж в СМИ – ведь 2018 год – год столетия Эстонской Республики).

Фото: Елена Вильт / Архив Русского театра

Ценителю поэзии, конечно, «серпом по яйцам» будет слушать переписанного Грибоедова — от стихотворных монологов, о которых высоко отозвался сам Пушкин, остался пшик. И это — шок, но, скорее всего, продуманный. И прежде чем осудить создателей спектакля за не очень, мягко выражаясь, талантливые вставки в текст Грибоедова, за разрыв шаблона, размера и рифмы, подумаем о том, что для того, чтобы современный зритель просто обратил внимание на хотя и бессмертную, но архаичную для него пьесу, увидел в ней современность (по замыслу режиссера, Чацкий — герой нашего времени), зрителя и нужно как следует «встряхнуть», заинтриговать. А уж Грибоедова он потом прочитает сам.

Спектакль литературно слабоват. Зато добавлены моменты психологической драмы, например, монологи Софьи (Алина Кармазина). Герои четко разделяются на две группы — московский бомонд во главе с Фамусовым — с одной стороны, и Чацкий и Софья — с другой. Компания Фамусова играет сатирическую комедию, а эти двое — драму. Да-да, и Софья тоже. Драматизма ее образу добавляет режиссер, но это выглядит органичным, вытекающим из содержания пьесы. Софья не часть этого мира, а его жертва. Отсюда ее монолог — сильный, хотя и полностью придуманный. 

Фото: Елена Вильт / Архив Русского театра

Алина Кармазина играет Софью как нормальную девушку с живыми человеческим чувствами, желающую любви — и влюбившуюся не в того. Другие герои показаны как марионетки (в конце спектакля они обзаводятся и огромными кукольными причиндалами — у кого гигантские руки загребущие, у кого клешни, у кого уши, у кого маски в духе Босха), и только Чацкий и Софья — живые. Только они способны испытывать чувства.

Актерам, игравшим отрицательных персонажей, можно аплодировать. Помимо того, что они создали яркие сатирические образы: тупого солдафона Скалозуба (Юрий Жилин), жеманной графини Хлестовой (Лидия Головатая), невероятно нелепой и при этом самоуверенной княгини Тугоуховской (Лилия Шинкарева), они явно работают в команде. Та слаженность, с которой московский свет травит Чацкого, вызывает мысль, что преступная группировка, дорвавшаяся до власти, крайне опасна…

Подробнее хочется сказать о двух персонажах. Фамусов в исполнении Александра Окунева — на редкость мерзкий старик, лицемерный (пристающий к служанке Лизе и тут же возглашающий, будто он «монашеским известен поведеньем») и невежественный — хотя знаменитый диалог со Скалозубом на тему «собрать все книги бы да сжечь» как-то смазан, однако герой вполне выразительно-отвратителен.

Фото: Елена Вильт / Архив Русского театра

Очень убедителен Молчалин в исполнении Артема Гареева. Малиновый ирокез на голове героя не отменяет общей прилизанности его облика. Молчалин расчетлив, умеет подлизываться и прислуживаться, но не способен любить. Лебезить перед всесильной Татьяной Юрьевной — пожалуйста. Изображать перед Софьей робкую влюбленность («возьмет он руку, к сердцу жмет…») и при этом у нее за спиной грубо приставать к той же Лизе — легко. Сцену с Лизой он делает просто страшной — рычит и кусает ее, в герое зримо пробуждается животное начало, причем ясно, что герой сам выбирает, позволить ли этому страшному волчьему выйти наружу... Такая сцена, конечно, не могла появиться при Грибоедове. Но она не лишняя и важна для понимания пьесы.

Кажется, бомонд показан даже слишком сильно. Создается впечатление, что Чацкий, задуманный Грибоедовым как борец и персонаж активный, в спектакле не доминирует — доминирует весь этот паноптикум. Чацкий в исполнении Александра Кучмезова проникновенен и лиричен, но как-то флегматичен и вял. Возможно, таким герой и задуман, но в итоге финальная реплика героя: «Дуб я могучий. А что будет после? Кто будет после?» вызывает, к сожалению, смех. И слово «дуб» воспринимается совсем не так, как хотел бы режиссер. Впрочем, Пушкин гораздо раньше усомнился в уме Чацкого, поскольку умный человек не стал бы «метать бисера перед Репетиловыми»… Умен ли Чацкий, нужен ли в обществе, которое несовершенно, свой Чацкий — вопрос остается открытым…


Комментарии (2)

Комментарии (2):

Я-то был уверен, что "Новая газета" безграмотные тексты не публикует. Автор не понимает разницы между актуальной трактовкой классики и авангардизмом. "Горе от ума" в Русском театре в крайнем случае может быть определено как постмодернистская постановка, т.к. режиссер пользуется опытом и приемами, взятыми из разных течений
В постановке заметны отзвуки тех течений, которые прошли сквозь театр ХХ века.

Символизм – как понимали его Мейерхольд и Блок; путь героя – проложен сквозь символическое пространство; когда Автор, а потом и Чадский говорят о том, что герой провел годы в горах, в пещере, в отрыве от людей, это и напоминание, что Грибоедов долго находился в отрыве от творившегося в Петербурге и Москве: то на Кавказе в штабе Ермолова и – после – Паскевича, то в Персии – главой русской дипломатической миссии, и, в то же время, мистерия и метафора. Чадский ушел, когда окружавший мир стал рушиться, дробиться. Герою невыносимо было видеть распад. Потом – вернулся «с гор» (из Персии?) и убедился, что распавшийся было мир собрался заново, по чудовищным чертежам, и стал неподвижным, мертвенным, выморочным. Мир зомби. Его раскроет во всей красе бал фантомов, весь этот хэллоуин – когда исчезают люди и появляются страшные хари, огромные загребущие руки, маски, клешни...

И в эту мертвечину засосало любимую женщину.

Чадский – главная загадка постановки. В исполнении Александра Кучмезова он, конечно, не тот юноша, по гениальной догадке Пушкина - пылкий и благородный и добрый малый, проведший несколько времени с очень умным человеком (…Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями… Пушкин написал это до 14.12.1825. Еще совсем недавно Чацкий мог быть и таким. Или почти таким. В 2008 году «Горе от ума» в Русском театре поставил Юрий Еремин, ему было важно соединить 1968-й с 2008-м, передать ощущение того, что воздух свободы уходит, становится нечем дышать, гибнут надежды на нечто с человеческим лицом (социализм ли, капитализм ли – все равно, это в конце концов всего лишь социально-экономические формации, а каноны, по которым живет общество, шире и сложнее): вместо человеческого лица – мерзкая харя. Символом уходящей свободы для Еремина было крушение Пражской весны, и Александр Ивашкевич играл доброго малого, который напитался благородных идей если не от Грибоедова, то от Вацлава Гавела.

Но сегодня все выглядит еще пессимистичнее. И Кучмезов играет умного, саркастичного и желчного господина, оказавшегося в одиночестве. В безвоздушном пространстве.

Уксусное брожение эпохи

В ткани спектакля мы видим сплетение и других театральных традиций. Мейерхольдовский же конструктивизм 1920-х годов (светящиеся таблички с именами персонажей и гротескные маски, которые подменяют психологию действующих лиц, но выявляют их суть).

Идущее от традиции вахтанговской «Турандот» появление дзанни – здесь это Лиза (Анастасия Цубина), «передразнивающая» то, что ранее происходило на сцене: птичка в клетке и вместе с тем маленькая легкая ведьмочка, порхающая со своей метлой среди тяжеловесных чудовищ.

Брехтианский театральный код, рассчитанный на то, чтобы выбить публику из созерцания и заставить мыслить вместе с театром; остановка действия, когда Чадский обращается прямо в зал: «А как у вас с системой здравоохранения? С образованием?... А с ксенофобией как?»

Но кроме этих четырех потоков есть и пятый. Очень важный. Не театр, а литература. «Смерть Вазир-Мухтара» Юрия Тынянова:

Время вдруг переломилось…

Как страшна была жизнь превращаемых,… у кого перемещалась кровь…

Время бродило.

Было в двадцатых годах винное брожение – Пушкин.

Грибоедов был уксусным брожением.

А там – с Лермонтова идет по слову и крови гнилостное брожение, как звон гитары.

В постановке Пектеева винного брожения нет, оно испарилось тогда, когда на вращающемся круге сцены (одном из кругов ада?) появились выморочные – не превращаемые, а уже превращенные – фигуры «высшего света».

Чадский – Кучмезов здесь и герой пьесы, и сам Грибоедов – тыняновский Вазир-Мухтар, убедившийся в крушении идеалов и в трагической нелепости того, что сто человек прапорщиков пытались изменить государственное устройство России.

А от Лермонтова – монологи Чадского; здесь они не метание бисера перед свиньями. Чадский понимает, что слова его бесполезны, отлетят от стены, отскочат к нему рикошетом и его же ударят, но если молчать, держать при себе – совсем умом тронешься. Вспомните:

О, как мне хочется смутить веселость их

И дерзко бросить им в глаза железный стих,

Облитый горечью и злостью!..

Образ Чадского в спектакле рецензентом не понят совсем. Как и образ Софьи. Тут-то как раз надо вспомнить Пушкина: то ли б..., то ли московская кузина. (А если и то, и другое сразу?). Рецензент "прочитывает" спектакль на уровне школьных преподаваний Грибоедова, не случайно единственная живая часть путаного и скучного текста - воспоминания о школьном сочинении.

Спасибо. Кто судьи? Автор то кто?

Вы можете оставить комментарий, авторизировавшись.